Одного из старейших корреспондентов газеты «Шу өңірі», уважаемого учителя, известного композитора, обладателя медали «Ерен еңбегі үшін», деятеля культуры Казахстана и Почетного гражданина Шуйского района Серика Абдикеримулы Аденова, пожалуй, излишне представлять жителям Шу.
И все же жизненный путь Серика Абдикеримулы, с рождения имевшего первую группу инвалидности по зрению, был непростым. Несмотря на это, с пяти лет он учился играть на домбре. После окончания начальных классов зрение еще больше ухудшилось, и ему пришлось оставить учебу. С юных лет Серик приобщился к труду — работал в родном селе почтальоном.
Обладая природным талантом и испытывая особую тягу к национальному искусству, повзрослев, он окончил Жамбылское культурно-просветительное училище и получил специальность.
Песни Серика Аденова, ушедшего из жизни лишь в прошлом году, в свое время исполняли народный артист Казахстана Нургали Нусипжанов, прекрасная певица «Казахконцерта» Жибек Ескараева, таразская певица Макатай Саукымбаева, шуские певцы Кулимхан Онтаева, Ерик Матхалыков и другие исполнители.
Мы сочли уместным познакомить читателей с отрывком из художественного произведения «Сырлы сазгер» («Загадочный композитор»), написанного младшим братом Серика Аденова, ветераном печати Ахметжаном Косаховым.
«С детства дядя Серик рос чутким и смышленым ребенком. Как и другие дети, он скакал на прутике, воображая его конем, бегал по улице. Правда, настоящей улицы тогда еще не было. Вокруг клубилась пыль, блестели от солнца подошвы. Каменная дорога появилась позже и немного изменила облик села.
По вечерам Серик часто заходил к соседу, старшему брату Тилеули Бакирову. Освободившись от дел, тот брал в руки домбру и исполнял множество кюев. Звуки домбры производили на мальчика удивительное впечатление. Все его существо охватывало неведомое чувство радости, душа словно таяла. Он мог слушать бесконечно.
Старший брат Тилеули, которому уже перевалило за двадцать, чувствовал, что все больше привязывается к этому ребенку. Он видел в нем особую тягу к искусству. Однажды решил поговорить с ним по душам.
— Серик, братишка, сколько тебе лет? — по-доброму спросил он.
— Пять.
— Если будет на то воля Всевышнего, примешь сүндет и станешь мусульманином.
— Да, джаке так сказал, — ответил мальчик. Так он называл своего отца Абдикерима.
— Правильно. А когда вырастешь и станешь джигитом, кем хочешь быть?
— Мечтаю стать кюйши, как вы.
— Велико твое стремление. Да озарит его светом твой путь, дитя мое! Но я не тот кюйши, который выходит на сцену и заставляет народ слушать себя. Я просто домбрист. Чему научился у отца — тому и радуюсь, иногда играю для души.
— Откуда мне знать, что вы не кюйши? Другие ведь не умеют играть на домбре так, как вы.
— Почему ты так говоришь? Твой джаке тоже играет на домбре как следует.
— Я слышал, что в вашем роду было много людей, близких к искусству.
— То, что твой джаке тоже домбрист, — правда. Но мне нравится именно ваша манера игры на домбре. Разве вам не нравится, что я начинаю к вам привязываться?
— Не понимаю, о чем ты. Кто я такой, чтобы ты мне не нравился? Ты ребенок, увлеченный искусством. К тому же ты сын наших близких родственников. Твой родной брат Сат женился на моей родной сестре Запе. Видишь, мы с тобой и так очень близки. Ты это знаешь?
— Конечно. Как говорит джаке, близость первыми чувствуют сын человека и щенок собаки.
— Вот как! Ты, сумевший найти и сказать такое мудрое слово, настоящий смышленый джигит. Хоть ты и рос у нас на глазах, я и не замечал, что ты уже набрался ума.
Творческая дружба, начавшаяся весной 1941 года, — одному Богу известно, как долго она могла бы продолжаться. Но ближе к лету Великая Отечественная война, пришедшая с запада, омрачила души старших. Пламя войны, которого никто не мог представить даже в страшном сне, разгорелось и лишило мирно спавший Советский Союз дневного смеха и ночного покоя.
Ближе к осени в селе Коктобе, раскинувшемся на правом берегу реки Шу, берущей начало в белоснежном Алатау, на фронт стали призывать крепких, отважных джигитов. Народ застонал. Старики тяжело вздыхали. Матери в белых платках рыдали. Молодые невестки, только недавно вошедшие в новые семьи, горевали, как верблюжата. На лицах многих поселилась глубокая печаль.
В один из таких тревожных дней дядя Тилеули, взяв домбру, переступил порог дома Серика. В это время отец Абдикерим, мать Аклима и мальчик втроем сидели за вечерним чаем.
Приход соседа, который обычно заглядывал к ним то рано, то поздно, на этот раз таил в себе особый смысл. Брови его были нахмурены, но в глазах, казалось, горел прежний огонь. Может быть, это был огонь ненависти к немецким захватчикам, нарушившим мирную жизнь страны.
Усевшись на почетное место и скрестив ноги, Тилеули сказал:
— Абеке, хоть я и сам пришел к вам, домбра сегодня пришла вместе со мной. Вот настал ее черед.
— Тилеули куда, почему ты так говоришь?
— Сегодня я получил повестку из районного военного комиссариата. Завтра должен явиться туда. Дальше все известно — отправляюсь на фронт.
— О горе, что ты говоришь, куда! Разве на войну люди идут по своему желанию? Это ведь не той! — испуганно сказала тетя Аклима, прикрыв лицо рукой.
Она была человеком вспыльчивым и открытым, привыкла сразу говорить то, что приходило на ум, но зла не держала.
— Дитя мое, Тилеули, мы давно живем по соседству. Никогда не было между нами размолвок. Ты сын хорошего человека, не навлек худого слова на своих предков. К тому же нас связывают родственные узы — мы отдавали друг другу невесток. Что же сказать, если тебя призывают в армию? Пусть путь твой будет счастливым. Дойди до фронта здоровым и вернись невредимым. Да поддержит тебя дух твоего героического предка Жаубасара! Аминь.
— Если у тебя есть какая-нибудь просьба, говори, — добавила она, и голос ее дрогнул.
— Нет такой просьбы, о которой нужно было бы говорить громко. Но одна маленькая просьба у меня есть.
— Мы с вами тысячелетние родственники, из одного корня. Происходим от старшего сына Дулата — Сикыма. Какую бы просьбу ты ни имел, мы сделаем все, что в наших силах.
— Кудаке, я заранее знал, что вы так скажете. Ваш сын Серик много слушал, как я играю на домбре. Думаю, когда вырастет, станет настоящим мастером, у которого искусство будет словно стекать с кончиков пальцев.
— Да благословит его Бог и убережет от дурного слова и дурного глаза.
— Вы хорошо знаете, что судьба не дала мне детей. Мне суждено любить только жену. После меня останется моя черная домбра. Она стала спутницей моей души, и я хочу подарить ее младшему брату — Серику.
— Ну что, сынок, прими просьбу брата, — сказал отец.
— Если вернусь с фронта живым, заберу свою домбру обратно. Если же, тоскуя по родной земле, уйду в иной мир, пусть эта домбра станет моим завещанием, оставленным младшему брату.
Кто знает, что в тот момент чувствовал мальчик Серик. Но, держа в руках домбру, корпус которой был сделан из тонкой фанеры, вместе с футляром, он выглядел счастливым. Хотя был еще ребенком, он снова и снова поглядывал на инструмент.
— Дядя Тилеули, большое вам спасибо. Я сохраню вашу домбру, не дам ей износиться и после вашего возвращения с войны обязательно верну ее вам, — сказал он, и его юное лицо просияло.
Как и говорил домбрист, отборные, крепкие, как камни на перекате, джигиты аула один за другим отправлялись на запад. Тилеули Бакиров, Толеу Жамауов, Сат Аденов, братья Куралбай и Жугербай Капалбаевы, Жусанбай Такибаев, Альдешбай Адилбаев, Сейсенбай Еркинбеков и другие первыми отправились в путь.
Невозможно было смотреть на лица стариков, со слезами и рыданиями провожавших на кровавый фронт своих опор — сыновей, кормильцев, единственных наследников. Невозможно было вынести горе благородных матерей, распустивших волосы и рыдавших, как верблюжата. Отдельной нескончаемой историей было горе молодых невесток, у которых словно горело нутро.
Каждый в ауле, столкнувшись с неотвратимой волной судьбы, был духовно надломлен. В их влажных от слез глазах, казалось, одновременно мерцали надежда и тревога.
Видя все это глазами и чувствуя сердцем, мальчик Серик тоже рано лишился беззаботности. Другие дети перестали жить так, как прежде, — играть без цели и думать только о детских забавах. Сверху пришли строгие указания: «Все для фронта!», «Все для Победы!».
Дети вместе с матерями с рассвета до заката работали в колхозе. Мальчик Серик, помогая родителям, по-своему пытался научиться играть на домбре, оставленной дядей Тилеули.
Искать пальцами лады левой рукой, перебирать две струны правой — поначалу было нелегко. Он хотел играть на домбре с упоением, выплеснуть через музыку накопившуюся печаль. Но нужного звука не находил. Мелодия рассыпалась. Вместо того чтобы радовать слух, звуки порой лишь изматывали его.
И все же, обливаясь потом, он не расставался с домброй.
Когда Серик видел, как играет дядя Тилеули, все казалось таким простым. Но со временем мальчик понял: играть на домбре — совсем не легкое дело.
Заметив, как сын теряет терпение, отец сказал:
— Дитя мое, разве человек играет на домбре как попало? Сначала нужно узнать, какие звуки издают ее лады.
— Джаке, одно дело — говорить, другое — играть. Я сам научусь. Не отвлекайтесь из-за меня от своих дел.
— Сынок, хорошо прислушиваться к тому, кто знает. У казахской черной домбры много достоинств. Подумай… Как говорится, «кто не умеет трепать шелк, делает из него шерсть». И в игре на домбре нужна сноровка.
— Я же сказал: сам научусь…
Хотя на языке у него оставались еще слова, джаке, перешагнувший пятидесятилетний рубеж и носивший бороду, доходившую до груди, на мгновение замешкался.
Кто знает, вспомнился ли ему тогда старший сын Сат, ушедший на войну, или он просто решил больше не донимать младшего сына Серика. Отец Абдикерим от природы был человеком кротким. Он умел понимать характер каждого и находить к людям подход. Возможно, именно благодаря этой человечности он избегал говорить сыну резко.
И на этот раз, немного помолчав, он сказал:
— Сынок, отец твой не желает тебе плохого. Я верю, что ты станешь хорошим домбристом. Ведь это искусство передалось нашему роду. Мой отец Аден, его младший брат Альсейт и их отец Жаксылык тоже не были обделены талантом. Да поддержит тебя дух наших предков! Аминь!
— Отец Серика, — вмешалась тетя Аклима. — Ты правильно дал благословение маленькому ребенку. Я это одобряю. Но не вскружи ему голову. Он и без нас научится играть на домбре. Лучше расскажи ему то, что знаешь о наших предках.
— Да, апа, ваши слова западают в душу.
— Хорошо. Твой великий дед Жаксылык был одним из трех братьев. Говорят, он был мастером своего дела. А его братья Ажи и Косак были батырами. Ты ведь знаешь, что наш род — Каракойлы?
— Знаю.
— Дед твой Жаксылык, имея за спиной братьев, отправлял скот, который ему достался, на пастбища других людей, чтобы сохранить свои угодья. Однажды один из родственников, потеряв терпение, пожаловался: «Каракойлы Жаксылык, ты так ведешь себя, что на водопое делаешь из человека врага. Если бы не Ажи и Косак, я бы ушел, ударив в другое место».
— Джаке, ваш рассказ впечатляет. Расскажите еще.
— Родной младший брат деда Авдена, Альсейт, был выдающимся домбристом. Он услаждал слух слушателей и пользовался народной любовью.
— Вот это интересно!
— Отец Серика, а о себе не расскажешь? — спросила тетя Аклима.
— Это я оставлю тебе. Недаром предки говорили: «Хвалящий себя подобен быку».
— Мой сын должен знать. Твой джаке тоже был айтыскер-акыном и играл на домбре. Своим красноречием он многих ставил в тупик. А в борьбе был палуаном, не знавшим поражений. Бывало, что во всей округе не находилось человека, способного с ним бороться. Жаль только, что известного акына-импровизатора и знаменитого палуана сглазили, после чего он тяжело заболел. В результате восемь лет был прикован к постели. Благодаря лечению таких известных в народе знахарей, как Саркул и Кокымбек, он избавился от недуга. Если Бог даст, дитя мое, и твое искусство пойдет в гору.
Апа так и выложила всю правду.
Мальчик Серик много слышал о том, как его отец виртуозно исполнял кюи Асангазы, отца родоначальника кюев Курмангазы, и Тіленді, отца известного кюйши Нургисы. Кроме того, он мастерски исполнял народные кюи «Аққу», «Нар идірген», «Шалқыма».
Искусство родного отца также оказало большое влияние на мальчика Серика и помогло раскрыть источник его собственного таланта.
Как говорится, «настойчивому джигиту светит луч». Со временем мальчик, не уставая, самостоятельно освоил домбру. Он первым исполнил народную песню «Елім-ай», восхитив слушателей. Позже, слушая радио, стал аккомпанировать на домбре русской песне «Ай туғанда».
Для пятилетнего ребенка исполнение этих двух произведений было в то время большим достижением.
Мать Аклима с тревогой смотрела на то, что ее сын слишком рано оказался на виду у людей. Как и глава семьи Абдикерим, она в глубине души боялась, как бы его не сглазили. Не сумев скрыть тревогу, она сказала сыну:
— Дитя мое, не попадайся на глаза многим, — пожелала она по-матерински.
— Апа, почему вы так говорите? Разве вы не рады, что я играю на домбре? — возразил он.
Ближе к лету 1943 года стали приходить первые вести от ушедших на фронт. До этого никаких известий не было, поэтому настроение в ауле заметно упало. Но, слава Богу, дурных вестей не поступало, и люди продолжали жить надеждой.
Однажды жена тогдашнего почтальона дяди Кожана, татарка по национальности тетя Галия, вышла на улицу и громко объявила:
— Радостная весть! Дайте подарок за хорошую новость! Пришли письма от фронтовиков!
— Кому пришло письмо? — навострила уши тетя Аклима.
— От Толеу. Кстати, есть и от Сата.
— Покажи скорее! — обрадовалась тетя Аклима.
— Вот, — сказала Галия и вложила ей в руки маленький треугольный конверт.
Радость тети Аклимы не вмещалась в грудь. Но тут она вспомнила, что не умеет читать, и ее настроение сразу изменилось. Что делать?
Она обратилась к Галие:
— Сноха, не могла бы ты прочитать нам с отцом Серика, что написано в этом письме? Кто, кроме тебя, нам его прочитает? Пойдем домой, милая.
— Женеше, у меня нет столько времени, чтобы читать каждое письмо.
— Галия, дорогая, у других, наверное, есть грамотные люди. Помоги нам, пожалуйста…
Тетя Галия была грамотным человеком. Она внимательно прочитала письмо, написанное нашим братом Сатом.
Судя по его словам, положение было тяжелым. После шести месяцев военной подготовки, когда они прибыли на линию фронта, группа бойцов попала в плен.
А откуда быть вестям от человека, находящегося в заточении…»
